Неточные совпадения
Городничий. Тем лучше: молодого скорее пронюхаешь. Беда, если старый черт, а молодой весь наверху. Вы,
господа, приготовляйтесь по своей части, а я отправлюсь сам или вот хоть с Петром Ивановичем, приватно, для прогулки, наведаться, не
терпят ли проезжающие неприятностей. Эй, Свистунов!
— В деревне я чувствовала, что, хотя делаю работу объективно необходимую, но не нужную моему хозяину и он
терпит меня, только как ворону на огороде. Мой хозяин безграмотный, но по-своему умный мужик, очень хороший актер и человек, который чувствует себя первейшим, самым необходимым работником на земле. В то же время он догадывается, что поставлен в ложную, унизительную позицию слуги всех
господ. Науке, которую я вколачиваю в головы его детей, он не верит: он вообще неверующий…
— Народ у нас смиренный, он сам бунтовать не любит, — внушительно сказал Козлов. — Это разные
господа, вроде инородца Щапова или казачьего потомка Данилы Мордовцева, облыжно приписывают русскому мужику пристрастие к «политическим движениям» и враждебность к государыне Москве. Это — сущая неправда, — наш народ казаки вовлекали в бунты. Казак Москву не
терпит. Мазепа двадцать лет служил Петру Великому, а все-таки изменил.
— Сколько я тебя, дубовая голова, учил, как надобно молиться, а ты всё свое бормочешь, еретица! Как только
терпит тебя
господь!
— Слава Богу, поколь
Господь грехам
терпит, — молвила Таисея и тотчас же попрекнула Петра Степаныча: — А вы тогда на неделю от нас поехали да так и не бывали.
— Злодеи, злодеи! — вскрикнул отец Прохор. — Доколе
терпит им
Господь!
— Девица она, видите, уж на возрасте, пора бы и своим домком хозяйничать, — продолжал Марко Данилыч. — Сам я, покамест
Господь грехам
терпит, живу, да ведь никем не узнано, что наперед будет. Помри я, что с ней станется? Сами посудите… Дарья Сергевна нам все едино что родная, и любит она Дунюшку, ровно дочь, да ведь и ее дело женское. Где им делами управить? Я вот и седую бороду нажил, а иной раз и у меня голова трещит.
— Пока милосердный
Господь грехам
терпит, а впредь уповаю на милость Всевышнего, — проговорила уставные слова игуменья, ласково поглядывая на Аграфену Петровну.
— Софронием!.. — с улыбкой презренья тихо промолвила Манефа. — Что ж?.. При нашем тесном обстоянии, в теперешнее гонительное время на смертный час и Софронов поп пригодится… Когда время не
терпит, всякому можно человека исправить… Не поставит того во грех
Господь милосердый… Видел ли дедушку перед смертью-то?
— Нет, матушка Маргарита, нет, — отвечала опытная во всяких делах, в самый сенат писавшая просьбы Феозва. — Не такое дело, никакими просьбами тут не пособишь. Царско уложенье что Божье веленье — су́против его не пойдешь…
Терпеть надо, матушка,
терпеть! На то власть Создателя!
Господь сам
терпел и нам повелел…
Если страдание само по себе ценно, то бороться со страданием невозможно; тогда остается пассивно
терпеть все страдания жизни и благодарить за них
Господа.
Терпите, мол, дедушка;
терпели же вы до пятидесяти лет, что всем женщинам были противны, — потерпите же и до смерти: тем угоднее вы
господу богу будете…
Может ли
терпеть сие
Господь наш?
Барин наш
терпел,
терпел, — и только раз, когда к нему собралась великая компания гостей, ездили все они медведя поднимать, подняли его, убили, на радости, без сумнения, порядком выпили; наконец, после всего того, гости разъехались, остался один хозяин дома, и скучно ему: разговоров иметь не с кем, да и голова с похмелья болит; только вдруг докладывают, что священник этот самый пришел там за каким-то дельцем маленьким…
— Всё это глупо, Липутин, — проговорил наконец
господин Кириллов с некоторым достоинством. — Если я нечаянно сказал вам несколько пунктов, а вы подхватили, то как хотите. Но вы не имеете права, потому что я никогда никому не говорю. Я презираю чтобы говорить… Если есть убеждения, то для меня ясно… а это вы глупо сделали. Я не рассуждаю об тех пунктах, где совсем кончено. Я
терпеть не могу рассуждать. Я никогда не хочу рассуждать…
Его выписал большой
барин, который сам
терпеть не мог музыки, но держал оркестр из чванства.
В течение двадцати лет бедный немец пытал свое счастие: побывал у различных
господ, жил и в Москве, и в губернских городах,
терпел и сносил многое, узнал нищету, бился, как рыба об лед; но мысль о возвращении на родину не покидала его среди всех бедствий, которым он подвергался; она только одна его и поддерживала.
Мы как будто получали воспитание демократическое, папа и мама не
терпели барства, нам очень часто приходилось слышать фразу: «Подумаешь, какой
барин!» К горничной нам позволялось обращаться только за самым необходимым. Но, должно быть, общий уж дух был тогда такой, — барство глубоко держалось в крови.
— Ну, будет,
господа! Что это у вас за пикировка,
терпеть этого не могу! — заключил Петр Михайлыч, и разговор тем кончился.
— А что же, милый? Гоненьев точно что много было. Ну, гонимы — и
терпим; хулимы — утешаемся о
Господе нашем. Упование наше Отец, прибежище наше Сын, покровитель есть Дух Свят, и защита наша есть сам Спаситель, равно соцарст-вующий Святой Троице. Ты вот так строптиво мыслишь: до коих, мол, пор терпеть-то?.. А что сказано-то? Сказано: «претерпевый до конца, той спасен будет». Значит, и
терпи.
—
Господа! — снова возвысил голос Полояров. —
Господа! Я обращаюсь ко всем вам, ко всем честным людям, у которых наше рабство не вышибло еще совести! Выслушайте меня,
господа!.. Немецко-татарский деспотизм петербургского царизма дошел до maximum своего давления. Дальше уже
терпеть нельзя… невозможно — или надо задохнуться!
— Положено
Господом Богом
терпеть, и —
терпи, человек! Ничего не поделаешь, такая наша судьба…
— Время не
терпит, любезный
господин Чи… чиппа…
— Болеем и нужду
терпим оттого, — говорит он, — что
Господу милосердному плохо молимся. Да!
— Ты одно помни: нет худа без добра, а и добро без худа — чудо!
Господь наш русский он добрый бог, всё
терпит. Он видит: наш-то брат не столь зол, сколько глуп. Эх, сынок! Чтобы человека осудить, надо с год подумать. А мы, согрешив по-человечьи, судим друг друга по-звериному: сразу хап за горло и чтобы душа вон!
—
Терпел земную жизнь Христос,
господь бог наш, и нам повелел
терпеть.
Вот наши
господа помещики и жалуются горько и
терпят убытки, оттого что не существует удовлетворительной эерносушилки, которая избавила бы их от необходимости сажать хлебные снопы в овины, как во времена Рюрика: овины эти страшно убыточны, не хуже лаптей или рогож, и горят они беспрестанно.
В сущности, Василий Иванович был добрый
барин, но не
терпел и строго взыскивал за обман. Бывало, сойдет с крыльца и станет у притолоки, возле деревянного солдата. На барском дворе у крыльца стоял деревянный раскрашенный солдат с громадными усищами и выпученными глазами. Станет Василий Иванович возле солдата и смотрит, что делается во дворе. Глядит, идет какой дворовой, выпросил у ключника гуся или индейку.
В груди у меня словно оборвалось что-то. Не смея, с одной стороны, предполагать, чтобы
господин вице-губернатор отважился, без достаточного основания, обзывать дураком того, кого он еще накануне честил вашим превосходительством, а с другой стороны, зная, что он любил иногда пошутить (
терпеть не могу этих шуток, в которых нельзя понять, шутка ли это или испытание!), я принял его слова со свойственною мне осмотрительностью.
— Ах он безбожник! — вскричал купец, всплеснув руками. — И
господь бог
терпит такое беззаконие!
— Милая моя… сердце мое… золотенькая… красавинькая моя… куколка! прелесть моя бесценная! До чего мы дожили! Как нас еще земля-то
терпит! Ах, ты, господи! Тебя, мою радость, накажут? Тебя, золотенькую мою Наташеньку! Ах, Создатель
Господь! Ах, Владычица — Царица Небесная! — причитала она тонким жалобным голоском и, разливаясь слезами, целовала руки и платье своего «предмета».
— И будут совершенно правы, потому что люди легкомысленные, не умеющие
терпеть, ничего другого и не заслуживают. А между тем это будет потеря очень большая, потому что если соединить в один фокус все то, что мы имеем, то окажется, что нам дано очень и очень многое! Вот о чем не следует забывать,
господа!
Пока
господь грехам
терпит, не отымает рук, пока глаза видят, должон всяк человек трудиться, должон пробавляться сам собою, какие бы ни были его лета…
— Ничего из этого не будет, только обременю вас, — сказал он, — надо самому хлопотать как-нибудь. Пока глаза мои видят, пока
терпит господь грехам — сил не отымает, буду трудиться. Старее меня есть на свете, и те трудятся, достают себе хлебец. Должон и я сам собою пробавляться… Может статься, приведет
господь, люди добрые не оставят, вам еще пригожусь на что-нибудь… Полно, дочка, сокрушаться обо мне, старике: самую что ни на есть мелкую пташку не оставляет
господь без призрения — и меня не оставит!..
Иван Иванович. Я всегда здоров…
Терпит господь и не наказывает. Сашенька… (Целует Сашу в голову.) Давно я вас не лицезрел… Здорова, Сашенька?
Теперь должен я благосклонного читателя познакомить с Гаврилою Афанасьевичем Ржевским. Он происходил от древнего, боярского рода, владел огромным имением, был хлебосол, любил соколиную охоту; дворня его была многочисленна. Словом, он был коренной русской
барин; по его выражению, не
терпел немецкого духу и старался в домашнем быту сохранить обычаи любезной ему старины.
— Когда секунданты предлагают мириться, то их обыкновенно не слушают, смотрят, как на формальность. Самолюбие, и все. Но я прошу вас покорнейше обратить внимание на Ивана Андреича. Он сегодня не в нормальном состоянии, так сказать, не в своем уме и жалок. У него произошло несчастие.
Терпеть я не могу сплетен, — Шешковский покраснел и оглянулся, — но ввиду дуэли я нахожу нужным сообщить вам. Вчера вечером он в доме Мюридова застал свою мадам с… одним
господином.
Сколько раз я слышал: «Oui, mon officier, j'ai beaucoup souffert, mais une fois de retour a Paris… Diable! ce n'est pas comme chez vous: on se divertit, on dépence gaiement son argent et vive la joie!» [Да,
господин офицер! я много
терпел; но только бы добраться до Парижа — черт возьми! там не так, как у вас!..
Когда подумаешь, что вы,
господа военные, для нас, мирных граждан,
терпите!..
Страх есть дело невольное, и, без сомнения, эти несчастные чувствуют нередко то, что я, за грехи мои, однажды в жизни испытал над самим собою; и если ужасные страдания возбуждают в нас не только жалость, но даже некоторый род почтения к страдальцу, то знайте,
господа! что трусы народ препочтенный: никто в целом мире не
терпит такой муки и не страдает, как они.
— Греха я тут, сватья, не вижу. То ли ещё
господа делают, а бог
терпит. У меня — нужда: Петру хозяйка требуется.
— Измывается надо мной
барин, — ну, ладно, могу
терпеть, пес его возьми, он — лицо, он знает неизвестное мне. А — когда свой брат, мужик, теснит меня — как я могу принять это? Где между нами разница? Он — рублями считает, я — копейками, только и всего!
Больным местом готовившейся осады была Дивья обитель, вернее сказать — сидевшая в затворе княжиха, в иночестве Фоина. Сам игумен Моисей не посмел ее тронуть, а без нее и сестры не пойдут. Мать Досифея наотрез отказалась: от своей смерти, слышь, никуда не уйдешь, а
господь и не это
терпел от разбойников. О томившейся в затворе Охоне знал один черный поп Пафнутий, а сестры не знали, потому что привезена она была тайно и сдана на поруки самой Досифее. Инок Гермоген тоже ничего не подозревал.
Опять Арефа очутился в узилище, — это было четвертое по счету. Томился он в затворе монастырском у игумена Моисея, потом сидел в Усторожье у воеводы Полуекта Степаныча, потом на Баламутском заводе, а теперь попал в рудниковую тюрьму. И все напрасно… Любя
господь наказует, и нужно любя
терпеть. Очень уж больно дорогой двоеданы проклятые колотили: места живого не оставили. Прилег Арефа на соломку, сотворил молитву и восплакал. Лежит, молится и плачет.
И добро бы, братцы, человек какой был, сам
господин али какого дворянского роду, что ли; все бы, кажись, не так обидно
терпеть, а то ведь сам такой же сермяжник, ходит только в барском кафтане да бороду бреет… а
господа души, вишь, в нем не чают, они нашего мужицкого дела не разумеют, все сполняют, что ему только поволится…
Они рады бы, может статься, особливо
барин, в чем помочь мужикам своим, да, вишь, от них все шито да крыто; им сказывают: то хорошо, другое хорошо, знатно, мол, жить вашим крестьянам, ну и ладно, они тому и верят, а
господа хорошие, грех сказать; кабы они видали, примерно, что мужики в обиде живут от управляющего да нужду всяческу
терпят, так, вестимо, того бы не попустили…
Моя жена — даром, что она лютеранка, она верит в русского бога и привечает разных бродячих монахов и странников, которых я, между нами сказать,
терпеть не могу; но представьте вы себе, что один из таких
господ, какой-то Павлин, до сих пор иногда пишущий нам непостижимые письма, смысл которых становится ясен после какого-нибудь непредвиденного события, недели три тому назад прислал нам письмо, в котором между всяким вздором было сказано; «а плод, богу предназначенный он ангелом заповест сохранить во всех путях, и на руках его возьмут, и не разбиется».
— Вашему сиятельству неизвестно, что собаки камердинера его сиятельства графа три недели назад искусали мою дочь и жену? Вашему сиятельству неизвестно, несмотря на то что вся деревня из кожи вон лезла, чтобы сделать это известным. Собаки камердинера
терпеть не могут простой одежды и рвут всякого, одетого по-мужицки.
Господину камердинеру доставляет это удовольствие. Еще бы! Собаки валят женщину на землю, рвут ее одежду и…нагое тело, ваше сиятельство…
Господин камердинер большой любитель бабьего мяса!
— Нет, не могу! — сказал он. — Не могу дольше
терпеть! Пойду к себе и удовлетворюсь. Вот что,
господа, пойдемте-ка и вы ко мне! Ей-богу! Выпьем по рюмочке, закусим чем бог послал. Огурчика, колбаски… самоварчик изобразим… А? Закусим, про холеру поговорим, старину вспомним… Жена спит, но мы ее и будить не станем… потихоньку… Пойдемте!
— «А что били тебя — это ничего?» — «А какая важность,
господа лише дрались, да мы
терпели — и перетерпели: теперь они и сами обосели — стали смирные».